mudilevski (muddylevski) wrote,
mudilevski
muddylevski

Мизантропия,

Когда накатывают приступы мизантропии, нахожу отдушину в собственных текстах.

УЕЗДНЫЙ АНЕКДОТ
(рассказ)

Вокзал. Здание строгое, присутственное. Ещё не искажено классовой борьбой. Пролетел металлический звон. Раз-другой. В ответ закричало. Зашипел паровой экспресс, окутался пышно. Человек в фуражке и перчатках даёт отмашку. Запоздалый пассажир, сжимая саквояж, вцепился в поручень, вскочил на подножку. И вместе с кирпичиками потекли назад будни.

Это – Шполянский. Александр. Служащий транспортной конторы. «Отпрыск России на мать не похожий». Ещё одно дитя туманных перспектив. Ещё одно искусство отточенного притворства. Весь тощий, черноглазый, он едет в Долбино Нижегородской губернии. Позади тают столичные испарения и эта «нерусская пронзительность» собора. Рука в задумчивости рисует вздорную ножку, убранные головки, бюстики, какие-то эполеты… Наконец, дуэль и телеги с гробами. Почти как в пьеске «Гонимый поэт». Теперь, достаточно прелестной интрижки («Я так мило выдумал, Вас, моя родная…»). Но таковая отложена в виду полного расстройства финансов.
Застава миновала. Мелькнули семафоры и полосатые столбы. Летние огороды и группа людей пролетарской внешности. С рукой в кармане, с подстаканником на вису Александр Сергеевич сместился в толщь степей. И здесь обнаружил всё то же питерское свечение. Ртутный шар, почти без света, плыл, не касаясь верхушек, всю дорогу, от станции до именьица. По сторонам стлался чернозём, избушки и какие-то ярмарочного вида мужики с бочками. Среди прочего Шполянский разглядел натуральных коров. Чёрно-белых и багровых.
Деревня встретила поэта стройными рядами крапивы, едва ли не в рост и висячей пылью. Поверх воинства, наискосок, виднелась исконная маковка с чуть повалившимся крестиком и клубы скучающих насекомых. Следуя за убегающим ориентиром, дилижанс проследовал по-над речкой, и, сопровождаемый квёлым чириканьем осей, вкатился к порогу усадьбы. Такой же чуть повалившейся, как и всё вокруг.
Двухоконный кабинет представился нагромождением дубовых столов, приталенных подсвечников и огромным числом ещё не старых книг издательства госпожи Панафидиной. Лишь сонная муха вносила оживление в обстановку.
Опершись локтем на белолицый бюст – среднее между Аполлоном и Меркурием – Шполянский без напряжения пролистнул томик «Голубая волна», где сплошь всё заросли садов, и слёзы, и прудов печали…

«О белый мрамор орошу…»

Александр Сергеевич тронул улыбкой уголки лица. Очевидно, предполагалось, что здесь лишь чистое искусство. Незаинтересованное созерцание. Автор… мечтательный энглизированный контур с фамилией, полной неизреченного намёка. Она же – младшая дочь скоробогатого сословия. Папаша: сложносоставная фигура из кафтана, смазных сапог, и лицо – сплошь эпикурейская выпуклость в обрамлении кольчужной бороды. Сей óтец, хитро щурясь, за вечер выпивает четыре полурюмки. Он горд. На отдельном столике в углу под скатёркой – телефон с перламутровыми вставками по полированной панели. Но без проводов. И ещё картина в барочной раме, где пупок – самая заметная деталь.
Папа. /Зажёвывая грибочек./
- С таким потчерком всю жизнь стихи писал бы!
Дочь. /Отстраняясь./
- Ах, папá! Оставьте ваши шутки.
Шполянский быстро захлопнул книжку. Посмотрел в угол на застеклённую бронзу, где грянул гонг. Вздрогнул. Противную стену прочертило чёрной молнией. Там на крюке висело тяжёлое двуствольное ружьё. Подошёл. Притронулся к замку. Улыбнулся. Но вдруг изменился в лице. Пожал плечами.
К вечеру, когда небо ещё светло, а внизу уже темно, Александр Сергеевич вдохнул Русь до самых кончиков. От пыльной стопы газет веяло Московским царством. Старуха ключница (сельский чёрт) казалась древнее придорожного идола. Шполянский даже не счёл нужным замечать столь выборочную глухоту суровой дамы. Избирательность и во всём прочем. Особенно в распределении содержимого погребка. Что всё же потребовало проявления некоторой настойчивости.
Набросав для приличия несколько строк и устранив пламя свечи, Александр Сергеевич утоп в перину. Пьян и счастлив.
Следующий день не заставил пребывать в меланхолии. Стечение обстоятельств представило возможность сойтись с соседом. Точная копия давешнего «папы». По жёлтой тропке прыгала задастая коляска. Кудрявый мужик, надсаживаясь, дичил глаза, крутил кнутом и что-то кричал. Шполянский едва сбежал в лопухи, пропуская лошадь с дымящимися боками. Экипаж рванул за выступ леса, и пыль скоро сгладилась. И, правда, было в этом нечто совсем по-русски.
Обогнув плечистое урочище, он увидел покатый откос. Лошадь мирно наклоняла морду к траве. Мужик, раскинув руки, валялся под берёзой, сквозь крону созерцая небо (где, как в песне, летели журавли).
И в самом деле, у «папы» оказалась дочь. Впрочем, судя по цвету щёк, склонная в будущем к бесконечному расширению. Чудовищный слепок живого. Александр Сергеевич нескромно сузил зрачок на гольфике из нетающего снега, в том месте, где кружева и оборочки кипели специальным антуражем. Девица отнюдь не казалась бескаблучницей. Она увлекалась рифмом и так ловко орудовала зонтиком, что поэту каждый раз приходилось по-собачьи забегать с другой стороны. Это было действие против, но не противодействие. Скорее, содействие даже. И однажды, после обеда вечером, ручка в белой перчаточке (настоящая ромашка) была тайно прижата. Пружинистые лепесточки легко тронули предполагаемую область сердца. Шполянский взволновался. Кончиком мизинца тронул свой лоб...
Но тут возник соперник. Предательское канотье торчало меж кустов живой изгороди. Через некоторое время Шполянский обнаружил себя на просёлке, преследуемым ещё более молодым человеком в костюме, пробитом молью, и с поразительной величины яблоком на беззащитной шее. Оное лицо носило явные следы попыток придать ему немного мужественности. Но поскольку соперники оба были мало приспособлены к бегу, расстояние между телами за всё время погони нисколько не изменилось. Молодой человек под канотье рухнул в траву и зарыдал. Потом одеревенел. «Застрелится», - с сожалением решил Шполянский, удовлетворённо покидая место действия. Время шло, а задуманные дела всё ещё ждали...
«Ах, эти томные девы», - мог воскликнуть поэт. Но не воскликнул. Дева и в самом деле была... томной. Река, бледный бельведерчик, грустный мостик, робкие слова. Линии дальних холмов плавно перетекают в девственные плечи. И дальше, по рукам Афродиты. Осторожно прощупывая большое упругое сердце, Шполянский вдруг почувствовал нечто иное. Часть женщины отошла в тень, и сквозь кружева обнажился угол кованого сундучка, в каком хранят приданое. Сие ввернуло мысли в новое направление.
- Ну, хитрец папаша. Ну, хитрец! - проговорился Шполянский и, отложив вымученное перо, вышел на крыльцо усадьбы. С минуту стоял без движения. И ни о чём не думал. Тихий шорох листьев сливался с шелестом воображаемых ассигнаций и оплаченных закладных.
Когда небо поляризовало краски, Александр Сергеевич вернулся в кабинет, положил ладонь на подоконник и всмотрелся в сабельный блеск луны. Облитый золотом запад бледнел. С востока ползла чёрная лавина. Тень секирой ложилась на висок. Где-то за дальними дверьми царапали коготочки. Нет ничего. Ни эполет. Ни пистолетов. Ни интриг. Начиналась знакомая по Петербургу ночь. Быстро гасли в доме свечи, быстро умер в окнах вечер. День прошёл. И, слава Богу.
Мерещилось сукно. И печатные кружочки. Червонцы. Благородный профиль с бородкой гляделся в даль. Стопки рассыпались, и кружочки с глухим стуком падали со стола. «Жаль, - подумал во сне Шполянский, - когда проснусь, ничего не будет».
Жаль. Это тебе не трактир со шнель-клопсом полпорции, да графин. А вот лечь бы в красный бархат с полуоткрытым верхом. Да на середину моста, любоваться электричеством. Рядышком фальшивая графиня. Голые ключицы. Глаза расширены. Такое вытворяет.
Потом отдельный кабинет в ресторане. Канделябры на стенах, музейные зеркала, ревут скрипки. Тут и компания, и девочки. Шум, хохот, прочие излишества... «Или вот, продать имение за семь тысяч рублёв. И нажить три копейки с целкового. Халат, окно, наливка. Вот это жизнь!»
Шполянскому стало жарко, и он проснулся. Сел. Поглядел на луну. Уж слишком она неподвижна, уж слишком тихо за окнами... Что-то будет... Он лёг и уснул во второй раз. Теперь Александр Сергеевич шёл по красному лесу. Душный глухой свет, от которого болит голова, и вязнут ноги. Но небо было черно. Будто крышка палехской шкатулки. Нечто ступало след в след. И не приближалось.
Со сдержанным страхом он вышел на поляну. Присел на камень. Сжался. Шаги стали ближе. Остановились за спиной. Он услышал дыхание. Ужас захлестнул рот. Шполянский медленно повернулся. Только боком увидел - это знакомая женщина. Но кто? Лица он не поднял. То ли не успел. То ли боялся. Не мог.
- Так происходит от разрыва сердца, - сказала она. И локтями обняла за шею.
- Стой, стой, - задыхаясь, Шполянский заставил себя вспомнить, что это только сон. Будто сквозь толпу продрался на воздух...
Ещё спозаранку, когда сыплется золотистая пыль, Александр Сергеевич полез в вычищенный сюртук, вздёрнув подбородок, повязал галстук и с деятельным видом вторгся в груды бумаг. Работал весь день, лишь изредка отходя от стола. Пил мокку. И снова брался за бумаги, чередуя стихи с расписками. Писал крупной каллиграфией, без клякс. Наконец откинулся. Блуждая взглядом, остановился на чёрной молнии. И, выговаривая каждую букву, отч1тливо сказал:
- Пиеса со стреляющим ружьём - плохая пьеса.
- Чого?
В дверях показался ключница-чёрт. Нос переломлен, в руках двусвечник. Вилы.
- Журавли летят. - Отозвался поэт и растёкся по столу. Положил щёку на листки. - Жениться что ли?
- И то дело... - старуха перекрестилась. Немного пораздумав, перекрестилась ещё раз.
...Пока было светло, метла кружилась от ворот до конюшни. И обратно на крыльцо. Наконец, легла среди двора. Но соединения с живой душой сей предмет так и не обнаружил. Дворник пропал. А ввечеру и сахар от соли не отличишь.
- Манька! - позвал дворовый человек.
- А иди-ка... - лениво отмахнулась баба.
Мужик ответил громко и толсто...
Признание случилось. Но как-то быстро и обыденно. Между лаем собаки и бухтением запираемых ворот. Раздался звук пролившейся бодяжки. Во флигеле, на той стороне, зажёгся жёлтый огонёк, мелькнула по стене тень, упала. Александр Сергеевич внимательно наблюдал дно чашки.
Вот так... путешествие в губернию ограничилось зелёным абажуром и льняными драпировками у входа в сени. Файф-о-клок в обществе провинциальной барышенки. Столичный гость только удивлялся. Серебряные щипцы с лапками из плоских розочек, разъезжающиеся чашки, вазочка, полная битых кирпичиков, ещё вазочка с утешительным вареньем и ложечки в количестве больше надобности.
Венский стул, из той самой породы, что любит и уважает, по словам писателя - «любит и уважает человеческий зад», вдруг громко и сухо выстрелил. Шполянский встал. Отошёл к окнам. Однако ж не с целью приблизить зазеркалье. Посмотрел искоса.
- Что с вами? - барышня странно оглянулась. - Вы даже бледны.
- Неужели... - восхитился Александр Сергеевич. И тут же признался. В чём-то, что следовало говорить, преклонив колена и густо краснея.
Тем временем, мерцание вечернего воздуха сошло на нет. Окончательно. Просветы между чёрных куп исчезли. Настала ночь. Отражение комнаты обрело твёрдые неопровержимые очертания.
- Вы с ума сошли! - прошептала девица.
- Ничуть... - Александр Сергеевич задумчиво потеребил краешек скатерти, перебрал несколько бахроминок - ногтем по ниточке. Собрался уходить...
И другое утро началось без посредства посторонних вторжений. То есть самостоятельно, Александр Сергеевич потоптался у зеркала, одёрнул рукава, даже слегка сыграл талией. В нетерпении, но с достоинством, спорхнул с крыльца. И, точно гоголь, перелетая от цветка к цветку, поспешил уже изведанной тропой.
Полдень (когда-нибудь дорога то ли в рай, то ли из райцентра), совпал с серединой пути. Деревья неразличимых пород брели нестройною толпою, и солнце счастливо пронизывало воздух. Эти точки на горизонте не обещали ничего. Плохого, по крайней мере. Умиротворённо гудели трудящиеся пчёлы, муравьи гуськом торопились по своим муравьиным делам. Шполянский жевал травинку и наслаждался. Он был в народе.
Когда звёзды расположились на привычных местах, он был один. Совсем один. Бесповоротно. Ткнувшись подбородком в трость, смотрел в горизонт. И повторял нечто, пусть тривиальное, но энергическое. Сквозь зубы. Тёмная даль недобро клубилась, ветер нёс рыжую пыль, нестройные кусты шевелились. Сбегались, шипели и, вдруг, поникали. Видимо, в сочувствии. Шполянский тёр глаза, ругался, но сойти с места не мог.
Ещё днём, не то чтобы наверняка угадал, но что-то прошелестело из-за спины. И убежало вперёд. То ли углубилась тележная колея, то ли эманации парфюма, в сих местах отсутствующего как бы по определению. Но он запомнил и это.
Навстречу шёл человек с поочерёдно выбитыми зубами, с глазами навыкат. Поравнявшись, человек остановился. Издал протяжное: «Ээээ», очевидно желая привлечь внимание, и, вперившись в правое плечо Шполянского, оповестил:
- Барин сплять. Принять не велено...
И сразу соскочила иголка в чёрную трещинку. Представилась вечереющая река, бледный бельведерчик, грустный мостик, робкие слова. Линии дальних холмов плавно перетекают по нежным плечам. Вновь белые лепесточки прижаты, и всё то же волнительное волнение... Но теперь как бы со стороны, в ретроспекции, из-под козырька уже знакомого канотье. Как если бы оно стало своим собственным. Александр Сергеевич бросил истерзанную травинку, поморщился. Опять этот призрак в шляпе!
- Отчего же?
Посыльный переминулся на босых ногах, сморканулся. Наконец было, открыл рот...
- И кто ж сии господа? - Шполянский резко вздёрнул подбородок.
- Господа Михáлковы! - вдруг с поразительной ясностью и торжеством в лице провозгласил холоп. - Ещё ночью пожаловали. И всё в каретах.
Презрительно стегнув глазами по городским штиблетам, человек показал выцветшие лопатки и скоро превратился в точку.
Трость и шляпа остались лежать на дороге. Может быть в кустах. Во взъерошенном состоянии, с разорванным воротом и безумным взором Александр Сергеевич ввалился в кабинет и резкими движениями освободился от платья. Аккуратно сложил части одежд и лёг. Закрыл глаза.
За стенами приятно кружил ветер, скрипели полы. Комната загустевала в непроглядной темени. Измучившись в борьбе с подушкой, Шполянский переместился в кресло, едва не расшиб колено. Сидел голый, покрываясь ознобом. Наконец, полностью осознал, что остался в дураках. Самым радикальным и непристойным манером. Изначально. Хотелось быть холодным и жестоким, но обида душила до слез. «Я не такой, не такой!» - шёпотом повторял Александр Сергеевич. И сам же кривил губы. Мысль, сама того не желая, всё время возвращалась к ружью на стене…
Не дожидаясь рассвета, ветер умчался, распространяя за собой светлую тишь. Раскачавшиеся мужики сонно заложили телегу, расселись на бревно и принялись ждать, дивясь чудачествам молодого господина. Потом долго стояли и глядели вслед. Когда скрип телеги перестал быть слышен, молча разошлись...

Если посмотреть из глубины трактира, видна пронзительная стрела собора, где хоронили царей, мятая бронза Невы и двор, обросший бельём. Славное дитя Петра. Запад России.
А барыня-Москва - то семипудовая купчиха в чепцах и папильотках. По утрам ест гречневую кашу, глядит в окошко, крестит зевающий рот. Едва стемнеет, сейчас подают самовар, колотый сахар, широкия блюдца. Осветится уют, потечёт пот, захрустит на языке...
Ведь было ж, было! …Закружилось с тех пор, ухнуло. Вши, стрельба, кофе из желудей, аршинные плакаты, деньги бумажные, снежная пыль... Достоевский? Хорошо. Лев Толстой? Отлично-с! Подъезд заколочен. Электричества нет. Царственную особу, как последнюю собаку... Дворники - и те поразбежались. Ай да православные! Ай да молодцы! Широка душа на распаш...
- Им, видите ли, возвышенное подавай, - ругался знакомый офицер с выдранной кокардой. - Теургию божественную. Рай на земле. Чтобы все в сарафанчиках шитых, да хороводы под гармошку. Каб-бак, твою мать!
Осётр на блюде не «спонравился». Графинчик в горке льда противен. От расстегайчиков тошнит. За что ни тронься - всё дрянь. Даже клопы сдохли. Скажи на улице «Вы» - в глаза плюнут. У-у-у, гнусная страна!
- Вывести такого «шаляпина» на общественные работы, - лаял поручик, - да шомполами по ж-э. За неисполнение приказов ревкома. Вот бы посмеялись…


Tags: Мизантропия
Subscribe
promo muddylevski april 24, 2013 13:31 3
Buy for 20 tokens
Художнику, тем более свободному, невыгодно писать плохие тексты. Невыгодно отнюдь не в коммерческом смысле. Большой и плохо написанный текст, это прежде всего, пропажа времени.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments