mudilevski (muddylevski) wrote,
mudilevski
muddylevski

Антиклерикальное,

Недавнее выступление священника Всеволода Чаплина, который сказал, что государство имеет право прибегать к убийствам своих врагов и что это вполне согласно с вероучением православной церкви, отошло на второй план, вытесненное еще одной, куда более важной новостью: на место уволенного министра народного образования Дмитрия Ливанова назначена доктор исторических наук Ольга Васильева, получившая свои ученые степени за работы об истории православной церкви в советское время. Васильева уже снискала известность выступлениями на всякого рода консервативно-патриотических форумах и даже выдвинула недавно идею конкордата – союза государства и религиозных организаций (правда, не только православных). Сам термин "конкордат" идет от Бенито Муссолини, заключившего такое соглашение с Ватиканом – историческая ассоциация, в любом случае, малоприятная. Ставится под вопрос сам принцип светского государства, то есть разделение государства и церкви и отделение школы от церкви. В прессе говорят уже о весьма вероятной теологизации образования. Дело народного образования в России вполне может перейти под контроль попов.

Как бы ни росла в современном мире религиозная активность, принимающая подчас изуверские формы, нельзя говорить о религии вообще, о самой вере в Бога как о диком суеверии, никогда не приносившем людям ничего, кроме зла. Такие голоса, однако, раздаются. В России это Александр Невзоров, этот современный Базаров, а на Западе подобной яркой фигурой был скончавшийся в 2011 году журналист Кристофер Хитченс с его бестселлером "Бог – не любовь: как религия все отравляет". На широко взятом историческом материале Хитченс показывал негативные последствия религии в жизни мира, причем всякой религии и всяких деятелей, руководствовавшихся в своей деятельности теми или иными религиозными представлениями. У Хитченса в числе таких обскурантов оказался даже бескорыстно нищенствовавший Ганди, этот толстовец и апостол ненасильственных действий.

Ошибка таких врагов религии очень легко обнаруживается: они говорят об истории религиозных учений, о церковной догматике церкви, об опытах теократических государств как исчерпывающих доказательствах вредоносности самого религиозного сознания. Но сам феномен религии нельзя свести к этим историям, теориям и практикам. Идея, понятие, переживание Бога-Творца неискоренимо из человеческого сознания. Религию не искоренить, так же как, скажем, поэзию.

Конечно, факты, приводимые антиклерикалами всех времен и народов, увы, неоспоримы. О церквях можно порассказать правду, которая очень часто хуже всякой лжи. Другое дело, что враги религии и церкви не видят сложной эволюции религиозного сознания и церковных практик.



Резать лягушек – не значит прозревать глубины бытия или приближать светлое будущее

Обратимся к истории России, причем сравнительно недавней – к началу XX века. На это время падает так называемый русский религиозно-культурный ренессанс, давший блестящие плоды во многих областях человеческой деятельности, углубивший и усложнивший само понятие русского культурного человека. В самой краткой формулировке: было покончено с "базаровщиной", с недалеким представлением, что проблемы человека и социального бытия можно до конца решить методами естественных наук, будь это биология или физика с химией, или даже социология с политэкономией. Резать лягушек – не значит прозревать глубины бытия или приближать светлое будущее. На кардинальные вопросы бытия наука не отвечает – тут необходимо более углубленное проникновение в человека. И в этом углубленном поиске неизбежно сталкиваешься с религией, с самой идеей Бога как таинственного Творца и Промыслителя.

В этих духоподъемных опытах деятели русского религиозно-культурного ренессанса не могли не поставить вопроса о роли церкви в русской национальной жизни, о так называемом "историческом православии". Критика здесь шла самая острая и резкая. Роль церкви, призванной хранить христианскую истину, в русской истории свелась к прислужничеству самодержавной власти. Религиозную жизнь она свела к тому, что называется обрядовым благочестием. Дошло до того, что от государственных служащих требовали церковных справок о том, что они побывали у причастия. Православная церковь сделалась придатком государственного механизма. Еще в XIX веке не кто иной, как глубоко религиозный Достоевский сказал: русская церковь в параличе. Русская элита задумывалась не только о расширении культурного кругозора соотечественников, но и о церковной реформе.

Больше всего волновал и острее других ставился вопрос о церковном патриархате, уничтоженном реформами Петра I. Считалось, что это и привело к подчинению церкви властным инстанциям. И с падением самодержавия сразу же были предприняты шаги по восстановлению патриархата, а также коренной реформе церковной жизни вообще. Широко обсуждался вопрос о независимости церковных приходов, о ликвидации в церковной жизни властной вертикали. Весь 1917 год заседал всероссийский церковный Собор. Патриаршество было восстановлено, новым патриархом был избран Тихон.

И действительно, его недолгая деятельность характеризовалась острой борьбой с неправедной властью – на этот раз куда более жестокой, чем историческое самодержавие. Достаточно вспомнить пасхальную демонстрацию 1918 года, напугавшую большевиков уж никак не меньше, чем "болотные" демонстрации – Путина. Последовали жесточайшие репрессии, Тихон умер в 1925 году, по существу в заключении. Православная церковь сделалась церковью великомучеников, десятки митрополитов были расстреляны.

Но церкви великомучеников не пришлось стать ферментом религиозного или нравственного возрождения в России. Властью, Сталиным была принята политика приручения церкви. Церковь притесняли, не давали ей развернуться, но как бы условно легализовали. Условием был полный отказ от какого-либо миссионерства и общественного активизма, сведение церковной жизни исключительно к литургическому служению. И верх в церкви взяли не великомученики, а ловкие политики-оппортунисты. Церкви, чтобы выжить, приходилось "вертеться". Новые уже внутрицерковные чиновники выросли в конце концов в страту, мало чем отличающуюся от чиновников государственных, что и сказалось в постсоветское время, когда церковники показали готовность и охоту быть новой государственно-ориентированной идеологией, украшающей практику власти квазихристианским декором.

Нынешняя свобода церкви не сделала ее значимым культурно-нравственным фактором, скорее, привела к появлению многочисленных парацерковных движений, до неразличимости напоминающих царских времен еще "черную сотню". Ждать сегодня от православной церкви каких-либо воодушевляющих шагов не приходится.

В чем заключалась ошибка, недостаток, минус русской церковной истории? Самой религии в России? Как раз в том, в чем хотели обрести ее утраченную некогда силу, – в самой церковной организации, в церковной "вертикали". С религией нельзя и смешно бороться, тем более с христианством, давшим высочайшие образцы духовно-нравственного совершенства и красоты. Христианской религии не нужна внешняя авторитарная организация – не нужна, проще говоря, сама церковь как внешне руководительная сила. Религия лишается каких-либо ядов, когда она становится индивидуальным достоянием, тем невидимым полем, на котором идет диалог человека с Богом. Это есть идея осуществленного в христианстве протестантизма: каждый сам себе священник.

Ведь именно на идее свободы совести возникла идея прав личности – само понятие личности, индивидуальной свободы. Индивидуум значит "неделимый": вот подлинный камень, на котором стоит – нет, не церковь, а само христианство, вырастившее в конечном итоге свободного человека.

В существующем виде церковь в России вообще не нужна. Она и сойдет на нет, лишившись государственной поддержки, не афишируемой, но очень ощущаемой сегодня. Но религия, но вера, но христианство вполне сохранятся и без нынешних иереев. Равно как и без православных доброхотов-мирян, норовящих загнать российскую систему образования в церковные колодки.

Борис Парамонов – нью-йоркский писатель и публицист

Tags: Борис Парамонов
Subscribe
promo muddylevski april 24, 2013 13:31 3
Buy for 20 tokens
Художнику, тем более свободному, невыгодно писать плохие тексты. Невыгодно отнюдь не в коммерческом смысле. Большой и плохо написанный текст, это прежде всего, пропажа времени.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments