mudilevski (muddylevski) wrote,
mudilevski
muddylevski

Санкт-Петербург,

ФРАГМЕНТ
Я смутно помню те дни. Скорее угадываю. Кажется, у меня шла работа. Нерасторопная осенняя чудь ладно складывала длинные предложения. Упоение одиночеством было редким. Я пил кофе, и, не жалея свеч, (благо электричество гасло дважды в аккурат) сутками засиживался за письменным столом. Я понимал: что-то происходит. Под окнами клубился сырой туман, ещё с темна, бродили тесные толпы, сорили подсолнечной шелухой, о чём-то кричали, свистели, несли плакаты. А по прошествии дня начиналась перестрелка. Палили то в отдалении, то поблизости. Что заставляло время от времени поднимать глаза к потолку, вздыхать и изумляться.
Но по настоящему о случившемся я узнал, когда, расслабившись, решил почитать свежие газеты. И таковые не обнаружил. На своём обычном месте. Это было уже нечто!
Выискав номер, я соединился с редакцией по телефону и, после минутной паузы, в меня дохнуло чем-то, с трубой аппарата не совмещаемым. Отборный площадный мат в глубине мембраны. Хриплый, по-видимому, в парах, голос облагал слух гнуснейшими словами. Причём без всякого на то, с моей стороны, повода. Беспредметно. Вот это-то и сбивало. Ничем не мотивированная внезапность, с которой давно знакомые вещи выскальзывают из рук и становятся чужими. В противность готическим романам о замках с привидениями это пугало.
Несколько раз я пытался менять формулировку вопроса. Однако, в ответ на вежливое обращение, кроме заключительного:
- Кацёночекъ - тебе драздецъ! - так ничего и не добился.
А вскоре связь исчезла вовсе.
В состоянии полного недоумения я проглотил остатки кофе, быстренько завернулся в пальто, вооружился зонтиком и, прерывая интенцию к своей экзистенции, поспешил пройтись под серенькую марлечку дня. Будучи в волнении, даже позабыл предупредить, чтобы скоро не ждали.
Как снится сон? Как запоминаются вещи. Странное... кажется, я действительно очень давно не был снаружи. Мосты перекрыты, но не разведены. Приходится подолгу огибать окольными путями. Мельком, между домов, на перекрёстках и во дворах расположились боевые заставы. Мрачные люди с сосредоточенной серьёзностью выносили мебель, иногда, желая не утруждаться, выбрасывали прямо из окон и тут же на мостовой рубили в щепу, жгли костры. На кострах шипели котелки и белый пар, прибиваемый к земле, стлался низко и далеко. Бородатые в папахах, солдаты жевали цигарки, о чём-то переговаривались и, пританцовывая, тянули рукава к огню. На импровизированных вешалках из стреноженных винтовок с примкнутыми штыками трепыхались по ветру мерзкие портянки и линялые обмотки.
Запомнилась сцена: на зелёном с золотыми шишечками диванчике (салонный завиток) развалился некто средний между Стенькой Разиным и кучером Селифаном. Питая явное пристрастие к левой ноздре, он сонно пролистывал Брокгауза и Ефрона и, выдирая по странице, бросал лепестки в огонь. Колени легендарного героя могли бы рассказать о правде гораздо более, нежели голова.
Полиция отсутствовала. Её не было нигде. Кто-то, оборачиваясь к прохожим, с хохотом пересказывал, как ловили, прежде «вот тут» стоявшего, городового, а потом топили в Мойке.
Лишь изредка мимо проносились набитые гроздьями революционеров грузовики. Интимно качаясь в ритм мотора, соратники льнули на плечи друг друга, и по широким местам в разные стороны, точно куры на скотном дворе, прыгали и бежали люди. Люди, кто во что горазд: мешками, корзинами, саквояжами (явно несобственноприобретёнными) волокли груды чёрных винных бутылок. Их было много. Более чем. Пьяных не убирали даже с трамвайных путей. Редко выкатывающиеся автомобили безнадёжно увязали в омуте лезущих праздношатающихся. Я очутился возле Адмиралтейства. Осенённый небом Всадник, чей габарит столь внушителен, лик всегда ужасен, одночасьем оборотился в растерянное, без воли, существо. Протягивая энтропически застывшую десницу, он озирался, не в силах поверить происходящему, и таял, будто влекомый вниз по реке предмет. Лава заливала город.
По бульварам носились горы листовок. Свесившись с мрамора, наседали ораторы, у всех были стандартно длинные пальто и пенсне под шляпой. Аффектно вскидывая локти, молящиеся грозились на небо, на головы, на угол сквера, бурно кашляли в платочек, задыхались. «Делегированного» сталкивали вниз, по плечам взбирался следующий - уже солдатской внешности, и действие повторялось тем же путём: кукольная безголосая фигурка в просвете между толкующихся затылков. Порою митинговали по двое, по трое, по сторонам света, что критически умножало царившую здесь ситуацию неразберихи и безразличия. Никто никого не слышал и не слушал. На одной из площадей, песочно перемешавшись, кипели сразу четыре собрания. Мреющими порывами доносились решительно отрубаемые обороты: «кормить вшей», «посылать на убой», «имперьялисты-кровопийцы», «ядовитая гидра капитализма», «чума предательства», «шакалы мировой бойни», «продажные девки наймитов», «напиться народной крови», «вырвать поганые языки», «железной пятой раздавить гадину», «выжечь калёным железом», «убить как бешеных псов», и, наконец, «поразить молнией возмездия». И всё это в перенасыщенной атмосфере на фоне «разгорающегося Пожара Мировой Революции»...
На ступенях очень известного в столице здания, плечисто оборотившись к воротам, сторожил тяжёлый пулемёт. Без единого лица охраны. Одинокий и гордый, как Охтинский мост.
Сквозь прорези гребёнки колонн, угадывая черты биржи в день падения процентных бумаг, бесконечно вбегали и выбегали накрест перепоясанные, нечёсаные люди в коже - «товарищи». Через решётку сада было видно, как в коридорных проёмах, на красных коврах, накатом вдоль стен, лежат армейцы. Периодически кто-нибудь отлипался от массы, остервенело скрёб лопатку, и валился тут же, досыпать дальше.
Знакомые лица - умственный запор, речевой понос, взгляд расфокусирован - встречались редко. При столкновении, из ладони в ладонь вытряхивалась груда жутких слухов про Москву, будто там всё выгорело и от Кремля - достовернейше известно! - остались одни головешки. Сообщали и сомнамбулически проносились мимо в гудящие кварталы. Я ходил и только дивился. Молча.
В общей суматохе на меня попросту не обращали внимания. Раз вспыхнув, механический погрёб скатывался, въедаясь в городские щербины, и здесь - я был объект лишний. На выбитые стёкла, уж точно, взирать не стоило…
И всё-таки, там, на задворках, где лай собак уже не слышен и мысли остаются в оголённом одиночестве, дышалось как-то мрачно и радостно, и не поддаться ненасытной жажде событий - было нелегко.
Потом, когда побили все стёкла, наступили морозы. Зима в этот раз взяла очень круто. Захлопнулись ставни. Застопорилось всё. Остыло, обезлюдело. Народ побег до деревни. Там потеплее, там посытнее, да и от экспериментаторов с экспроприаторами подальше.

Tags: Санкт-Петербург
Subscribe
promo muddylevski april 24, 2013 13:31 3
Buy for 20 tokens
Художнику, тем более свободному, невыгодно писать плохие тексты. Невыгодно отнюдь не в коммерческом смысле. Большой и плохо написанный текст, это прежде всего, пропажа времени.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments