mudilevski (muddylevski) wrote,
mudilevski
muddylevski

Автобиографическое

      
а) Солдатский "Чепок" б) "Боец с лопатой, заменяет новый трактор" в) Кто служил, тот поймёт в чём именно тут "прикол".
(Окончание. Начало смотрите в предыдущих трёх постах).






Лупоглазый головастик Вова – писарь из комендантской роты, почуял ко мне невольное доверие. Он неловко полуобернул плечи, стараясь сохранить стойку «смирно» лицом к Афоне.

- Владимир. Послушай, Владимир. С тобой не происходит ничего страшного, - я честно попытался его успокоить. - Поверь мне! Это счастье, что ты попал именно сюда. Тебя что заставляют делать? «Подъём-отбой»? И всё? И больше ничего? Держи письку бодрей…

Мысль выразилась ясно. Но Вова не понимал.

- Ты не знаешь ещё, что такое «чурбаны»! - заметил «Хохол», свесив голову с верхнего яруса. - Ты не знаешь, когда тебя гонят «наверх» в спортзал и заставляют крутить подъём с переворотом. И всем глубоко по колено, что у тебя болит. А «учебка» – это вообще смерть. Концлагерь. Про Печи, слыхал про такие?

- Да Вова! - завёлся Афоня, с полоборота входя в кураж. – Вот я тебя здесь полчаса слегка погонял… даже не полчаса, а… вот… - Афоня демонстративно склонился к свету, всматриваясь в циферблат, - уже двадцать шесть… двадцать четыре ми-ну-ты! – он многозначительно потряс пальцем. - А ты уже начал ныть: «живот болит». Да кого ебёт чужое горе? Ты мне скажи! Меня? Тебя?

- Меня, Афоня! - загоготал кто-то в дыму.

- Усохни, - отмахнулся Афанасий. - Упади, отожмись, встань, попрыгай! Может легче станет. У меня, может, тоже живот болит. Болит, заметь, и надрывается. Бляа-а-а… - Афоню страдальчески перекосило. - Живот как боли-ит…

Задроченный Вовчик стал совсем маленьким и грустненьким. Он опустил млековатое лицо и виноватые плечи, глухо вздрогнул. Краснопогонник Афоня уже тащился по кромке тонкого блаженства. Афоня был отменным эстетом своей избранной роли.

- Вот ты отобъёшься за сорок пять секунд. Как положено. И заснёшь. На массу утопишь. А я пойду в штаб. «Шакалам» кабинеты подметать. Пойду, значит, пахать. А ты думаешь, я тоже спать не хочу?... Ты знаешь, что такое физподготовка?

- И что такое сдавать «деду» наряд! - бесцветно заметил кто-то из тёмного угла.

- Я же не заставляю тебя бегать каждое утро и делать десяток подъёмов с переворотом. А меня заставляли. И знаешь – как? Сначала били подсрачник, а потом дёргали за волосы. До тех пор, пока я не стал порхать по турникам, как ласточка. Когда я отбивался – за семнадцать секунд, заметь, – я говорил: «я люблю тебя, жизнь!» Это здесь, в войсках, я обленился. Я отъелся, как свинья. Смотри, какое сало висит. Смотри на моё еблище. Я домой шлю фотографии и пишу маме: «Мама, не пугайся! Это я! Твой сын! Не кто-то другой. Это не фотодефект. Это моё ебло за рамку свисает». То есть, в фотокарточку не лезет.

С нижней койки в углу заржали. Афоня сорвал резьбу, и его быстро унесло в длинную ахинею о тонкостях фотогеничности. Он долго и упорно долбал в одну точку, тыкая пальцем в тщедушную грудку салаги. Вова всё слушал, качая головой, пытаясь, может быть, уцепить хоть какой-то смысл.

Наконец Афоня очнулся. Вернулся к делу:

- Так вот… Утром… Я проснулся на… - знакомым жестом он заглянул под рукав, - пять минут позже тебя. Слез с кровати. Не соскочил, заметь! А споо-оолз. Как свинья. Как моржиха ленивая. Ты понял?! Пошёл посрать. Пришёл. А ты ещё койку не заправил? Ты что – родной, что ли? Или опух? Говори – бурнул? «Дух» ебáный? Бурнул? Говори!

Вова приоткрыл розовые губы и, уже не сдерживая дрожь, затравленно пролепетал:

- Ну,… я ведь… надо было… Мишу разбудить… пока замполит не пришёл…

- Эх, боишься, а всё равно пиздишь… Вова! – Афоня мечтательно облокотился на плечо салабона. - Вова, не можешь срать – не мучай жопу. Ты – «дух»! Салага! Ты доходяга! Ради своего же добра пойми: всё это никого, пойми, никого не е-би-о-от! Бляха-муха. Ты понял? Понял, синнок!? «Чурка» ты нерусская…

- Да…

- Пизда… тебя родила. - Афоня вобрал в лёгкие побольше воздуху, сделал страшные глаза, и, на глазах же багровея, заревел Вове в ухо. - Вынь хуй из рота!! Ты понял?!!! Понял ты?!!

- Так-точно!

Афоня славно улыбнулся.

- Смотри, понимает! Защитник Родины ибиомат… ерой хренов.

Он расслабился. Продолжил не без некоторой ласки в голосе.

- Ты должен был шуршать, как ПТУРС. Во всю! А ты даже койку не заправил! Ты хто такой вообще? От звезды до сапог – ты казённый человек! Человек без паспорта. Хочешь, я докажу, сколько нам с тобой воздуха положено? По уставу, заметь. И ващще… У тебя, что, есть права какие-то? Может, тебе верёвку с мылом дать? Вешаться пойдёшь?...

Вовочка вдруг задрожал, затрясся и, залившись слезами, истерично завизжал:

- Да! Да! Что ты хочешь? Ну чего тебе от меня надо? Ну убей меня! Убей… - он со стоном рухнул на колени. - За-аебал уже-е-е… - тихо взвыл «дух», закатывая глаза под белый лоб.

- Вова, - Афоня широко улыбнулся, похлопал салабончика по спине, - тебя ещё никто не ебал! Ты целочка ещё.

Гогочущий гвалт обрушился на рыдающего Вовочку.

- За щеку ему! За щеку! - Закричали от стены. - Мочи!

Я не выдержал и отвернулся.

- Стый бля, куда! - дёрнулся Афоня ко мне.

Я приостановил шаг к выходу.

- Афанасий, мать её в ёб! Кончай! Ты ж видишь. Он сейчас рехнётся! Как до столба доебался! Детство, что ли, в жопе играет?

- Эа, мне по хую!

- Мне тоже по хуй! - Отрезал я. И уже не оборачиваясь и ничего не говоря, быстро ушёл.

Возле дверей у окна лежал грузин с бледно-голубым лицом. Он закинул голые до колен ноги на спинку койки и задумчиво шевелил пальцами. Вдохновенно перебирая при этом струны истёртой гитары, солдат очень неплохо напевал страшно знакомый мотив. Его глаза не видели ничего! Даже гниющего просевшего потолка.

Уже после отбоя я возвращался в батарею. Дул пронзительный ветер. По небу, перечёркнутому безжизненной трубой кочегарки, носились мутные блики. Деревья размахивали тяжёлыми ветвями. Всё вокруг скрипело, стучало, выло, ходило ходуном. Футбольное поле на задах солдатской столовой быстро скисало, пожирая болезненный снег.

Ночь. Где-то за тысячи километров шла проигранная война. «Тихая» и бездарная. Последний всплеск другой – Большой…

Ночью всё всегда по-другому. И вот уже, который день здесь была ночь. Даже днём. Но именно сейчас, кажется, ночь. Перед рассветом.

«В сущности, говоря, - думал я, прыгая через огромные лужи, - всё кончено! Война проиграна. И даже не на поле боя. Уже давно. Очень давно».

Осталась лишь печаль. Сколько бессмысленных и ненужных жертв! Зачем? Чтобы написать маленькую и никому неизвестную повесть?

Жёлтые коридоры уходили вдаль, гуляли сквозняки, гудел электрический свет. Дневальные на «тумбочках» сонно орали. Ряды жёлтых окон строились колоннами. Казармы, как полуночные корабли, уплывали сквозь бушующее небо.

- Спъчка бър?

Из-за мокрой стены гарнизонного «Военторга» высунулось востренькое каракалпацкое личико. На раскосой азиатской мордочке блестела вода. При лунном свете фонаря солдатик был похож на переодетого в европейскую шинель крысёнка.

- Спичка `ёк. - Машинально ответил я. И не останавливаясь, пошёл дальше. Мимо. Своей дорогой.

Уже через несколько часов я начинал считать свои дни «после приказа».

Tags: Автобиографическое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments